Удивительно дело, но я в тех краях бывал в году так 2018-м. Замечательное место, длинные полупустынные пляжи, голубые волны, чистый кайф.

Приехал я туда довольно рандомно. Это юг Кипра, за Пафосом. Рядом находятся какие-то важные развалины (позабыл какие), к ним и поехал.

На месте я быстро забил на важные развалины, спустился как Заратустра с горы, разделся и пошел плавать.

Помнится, я еще удивился, что мобила показывала, будто я нахожусь на территории какого-то Соединенного Королевства (какого такого королевства, крестоносцев что ли?).

Потом оказалось и вправду, что рядом британская военная база. Но это еще ничего. На Кипре есть свой Олимп — гора Олимбос.

Я дико заебался туда ехать, а затем на нее подниматься, но в финале меня ждало полное разочарование.

Вместо богов — колючая проволока и какие-то вооруженные хуи, которые орут «Ноу фото». Оказалось, что и там британская военная база.

Так что если на античном Олимпе тусовались боги, то на Олимбосе тусуются англичане.

Что бесконечно символично.

О том, что Россия с кем-то воюет в Москве напоминают лишь плакаты с рекламой контрактной службы и героями СВО. В остальном столица все три года ведет обычную жизнь столицы: выставки, концерты, фестивали, рестораны и кафе.

В Москве нет никакого духа войны. Разве что на площади трех вокзалов можно увидеть группки солдат со снарягой, возвращающихся или отправляющихся на СВО. Я не хочу вдаваться в пространные рассуждения, насколько это плохо или хорошо. Это просто исторический факт, который стоит того, чтобы его зафиксировать на скрижалях эпохи.

Но никакого духа войны не чувствуется далеко не только в Москве. Петербург, Нижний, Казань, да даже моя родная Брянская область в общем и целом живут почти мирной жизнью, а об идущей где-то там войне напоминают лишь сводки новостей и еженедельные некрологи в пабликах «Подслушано».

Наверное, приближение духа войны лучше всего можно прочувствовать в поезде до Ростова. Да, когда ты едешь на машине по М-4, то по мере движения на юг, все больше появляется колонн с техникой да и просто машин с зетками.

Но ты лично никого не видишь, практически ни с кем, кроме заправщиков и продавцов, не взаимодействуешь. Для тебя это просто смена пейзажа или картинки. В поезде все иначе. Потому что вокруг преимущественно люди, которые живут войной. Или вынуждены ею жить.

Военные, как и гражданские, бывают самыми разными. В вагоне-ресторане можно встретить и совсем молодых парней, которые выглядят так, будто едут на рейв, а не на войну. Полно и воспетых военкорами кузьмичей-мобиков, которым всем далеко за 40. О войне они говорят даже не мрачно, а просто устало.

При этом, военные, как и гражданские, могут быть, хорошими и плохими людьми. В поезде я повстречал бодрых и воинственных бойцов «Эспаньолы», готовых часами рассказывать на пальцах о боях за Часик (он же Часов Яр).

Но можно нарваться и на не самых приятных персонажей, одним видом дискредитирующих не только армию, но и вообще человеческий облик. Так, нам на обратном пути посчастливилось повстречаться с неким существом, представившимся «полковником Степановым».

«Полковник Степанов», находясь в глубоком алкогольном делирии, пытался в стиле провинциального гопника докопаться примерно до каждого столика. Но никто его не боялся (военный же поезд) — все только смеялись, а наш товарищ из гуманитарных соображений наградил «Полковника Степанова» свитером «Русской общины». Рано утром мы были уже в Ростове и, пересев на микроавтобус, помчали в Мариуполь.

ОБРАЗЦОВЫЙ ГОРОД КОНТРАСТОВ

В последний раз в классическом пресс-туре я был очень давно. Тогда от РИА нас возили в Карелию. Выглядело это так: журналистов кормят, поят и катают на собаках. Те же в ответ пишут платиновые статьи про лесопилки, которые никто и никогда не будет читать. В результате довольными остаются все. Даже собаки.

В блогер-туре, да еще на новых территориях, я не был никогда, а любопытство — главный двигатель не только журналистики, но и прогресса. Так что я согласился без раздумий. В конце концов, неужели нас будут катать на танках.

До самого Мариуполя о том, что ты въезжаешь в особый регион напоминают лишь КПП, да роуминг на телефоне. А так — обычный юг России, не хуже и не лучше остальных. Въехать в ДНР не сложно, процедура проверки паспортов занимает пару минут.

Интересно, что так было и в 2023-м, и в 2024-м. Тогда нам, неофициальным гуманитарщикам, сказали и того проще «удачи, вам пацаны, всего хорошего». А вот выехать уже сложнее. Полноценная проверка, как в аэропорту. Ищут в первую очередь оружие, спрашивают о целях визита.

Впрочем, все леденящие душу истории о том, как вас будут часами допрашивать на подвале в ФСБ, лично со мной не происходили ни разу, а въехать и выехать из ДНР не сложнее, чем в ту же Абхазию. Было бы желание.

Я всегда смеялся над выражением «город контрастов». Сложно даже придумать что-то более заезженное и клишированное. Ведь любой крупный русский город — это город контрастов. В нем всегда есть богатые и бедные районы, относительно приличный центр и депрессивные выселки, покосившийся частный сектор и цыганистые коттеджи местной элиты.

Но современный Мариуполь сложно, почти невозможно, определить как-то иначе. Напротив многострадального драмтеатра в лесах — мажорный ресторан с вызывающе московскими ценами. Здание рядом наполовину снесено, наполовину отстроено. Дальше полузаброшенная дореволюционная постройка. И так примерно весь город.

Тут, конечно, можно было щегольнуть цифрами, сколько было восстановлено, а сколько нет. Сколько жителей вернулось, а сколько не вернется никогда. Но дело в том, что объективной статистики просто нет. До войны в Мариуполе жило 450 тысяч человек, сейчас вилка цифр от 150 до 350к. А раз объективных цифр нет, то можно опираться исключительно на собственные ощущения. И лучшее доказательство тому, что в город действительно возвращается жизнь — это подростки, снимающие тик-токи в переходах. В прошлый раз я в переходах Мариуполя наблюдал лишь ошалевших бабуль и не менее ошалевших солдат.

Что касается «Ахмата» и толп мигрантов, которыми любят пугать в телеграме, то ни тех, ни других я, в отличие от 2023 года, просто не увидел. Конечно, это не означает, что их вовсе нет. Но местные говорят, что этой публики действительно стало гораздо меньше, а о ее пребывании свидетельствуют разве что магазины «халяль».

Зато в Мариуполе я видел «Эспаньолу». И не только видел, но и даже побывал у них на базе. Но этот текст не про них, а про собственные ощущения. И самые яркие, и вместе с тем противоречивые чувства я испытал в местном Хогвартсе — «Невской школе».

МАРИУПОЛЬСКИЙ ХОГВАРТС

В Мариуполе с нуля был отстроен образцово-показательный ЖК «Невский». Пока образцово-показательный ЖК испытывает явные проблемы с заселением.

Далеко не все местные вернулись, а те, что вернулись — еще не оформили документы на получение жилья (многие жалуются на неуместную бюрократию). Неместные же скупают там квартиры в надежде на будущий рост цен, но сами там предпочитают не жить.

В ЖК «Невский» находится еще куда более образцово-показательная школа (тоже «Невская»). Про эту школу есть немало сюжетов, но тут, конечно, лучше один раз увидеть самому. И тут я вам скажу, друзья, с порога — таких школ в России я не видел нигде и никогда.

В дворе школы находится настоящее качественное футбольное поле, от вида которого лично я бы в детстве натурально сошел с ума. В самой школе первое, что вы видите — это цитата Путина.

В кабинете же директора целых два Путина: официальный портрет в рамке и поэтичная картина с лиричным Путиным. Можно даже подумать, что Путин теперь — это такой новый Ленин, а учение его всесильно, потому что верно.

В самой школе есть классы по робототехнике, кибернетике и по чему только нет. Лично меня больше всего впечатлил актовый зал, который выглядит примерно как зал в кинотеатре «Октябрь».

Конечно, мало построить русский Хогвартс. Было бы вдвойне здорово, чтобы там было кому учиться и кому преподавать. И если по ученикам есть лишь небольшой недобор, то с учителями большая проблема, о чем прямо и без обиняков рассказала директор.

Дело в том, что местных кадров не так уж и много, а энтузиастов из Большой России, которые бы поехали учить детей в Мариуполь и вовсе почти нет. Потому что образование — это не СВО, тут платят не по 200к, а как и везде. То есть несправедливо мало.

И этот вопрос нужно решать не в образцово-показательном порядке, а на системном уровне. Да и такие школы, как в Мариуполе, хотелось бы видеть во всех русских городах. И желательно безо всякой войны.

ПУШИЛИН И АВДЕЕВКА

На следующий день мы уже были в Донецке. Впереди нас ждал гвоздь программы: поездка с главой ДНР Денисом Пушилиным в Авдеевку. Впервые в Донецке я ночевал не на съемной квартире без воды, а в самой настоящей гостинице.

Надо сказать, что я почувствовал себя натурально военкором. Еще немного и потребовал бы себе орден за взятие «Донбасс Паласа». Но, увы, блогер-тур был слишком скоротечным, чтобы я по-настоящему смог стать супергероем диванной войны.

За полтора дня в Донецке только утром была отчетливо слышна работа нашей ПВО. И это бесконечно отрадно. В последний раз в столице ДНР я засыпал и вставал под оглушительный грохот. Линия фронта отступила от города.

Как, впрочем, и от пригородной Авдеевки. Город освободили еще год назад, но заняться полноценно его восстановлением было просто невозможно. Теперь от Авдеевки до ЛБС несколько десятков километров.

По традиции выезжали мы довольно долго. Я уже было начал мрачно шутить, что формируется колонна, чтобы в нее смог аккуратно угодить «Хаймарс». К счастью, мы выехали всего двумя машинами, а нас самих пересадили к Пушилину (он был сам за рулем).

Про главу ДНР, дипломатично выражаясь, можно прочитать всякого. Но я, как и обычно, предпочитаю верить лишь собственным глазам и ушам. Поначалу Пушилин говорил достаточно протокольно, но ближе к концу поездки расслабился и перешел с привычного канцелярита на простую человеческую речь.

Надо сказать, что меня подкупило не то, что целый глава региона решил лично покатать на машине каких-то непонятных чуваков из интернета. Так-то я и сам готов покатать Пушилина на каршеринге по району (кстати, пусть обращается, если что).

Скорее, мне понравилось, что глава ДНР сразу сказал, что готов ответить на вообще любые вопросы, что нам только в голову придут. Правда, конечно, далеко не все было под запись. Ну и мы назадавали.

Я спрашивал про готовность к миру по действующей линии фронта (то есть без Славянска с Краматорском), отсутствие воды и большого русского бизнеса в ДНР и, конечно, про Стрелкова.

Бывший ополченец Святослав Голиков — про добровольцев, задним числом записанных в дезертиры, Роман Антоновский про переименование советских топонимов, член общественный палаты ДНР Наталья Курянская — про роддома в Снежном.

Надо сказать, что на многие вопросы Пушилину было отвечать откровенно неприятно (особенно про Стрелкова).

Но в целом, вышло как-то так: в плане мира нужно быть реалистичным (но ДНР лучше освободить полностью), с водой проблемы из-за войны, ничего не поделаешь, бизнес приходит постепенно, но боится санкций, про Стрелкова не буду говорить ничего плохого, но Славянск можно было не оставлять, вопрос добровольцев и ополченцев будем решать, но он сложный, судьбу топонимов определят жители на местных референдумах, а вместо маленьких роддомов будут большие медицинские центры.

За разговором с Пушилиным мы не заметили, как въехали в Авдеевку. Дальше было уже сложно не замечать. За время двух лет боев когда-то 30-тысячный город был уничтожен в ноль. Вокруг были натурально руины, среди которых возникали небольшие очаги жизни.

А именно: православный храм, отдел полиции, пункт гуманитарной помощи, пара-тройка восстановленных домов. Дальше нас повели смотреть образцово-восстановленную квартиру местной жительницы, но я решил пообщаться с народом.

Сейчас в руинированной Авдеевке проживает не более тысячи человек. Интересно, что остаться людей и сидеть в подвалах под обстрелами заставляла совершенно разная мотивация.

Кто-то действительно по идейным соображениям ждал прихода русской армии, другие же не хотели покидать город, потому что «западенцы платили всего-то 2 тысячи гривен (чуть более 4 тысяч рублей — ред.), а Путин нормально людям заплатит». Но все сходились в одном — хорошо, что это все наконец закончилось.

Отдельно впечатлила женщина, которая во дворе своего дома организовала чудеса ЖКХ-арта невероятных масштабов. Такое, как и школу в Мариуполе, вряд ли увидишь где-то еще. От войны каждый спасается по-разному. Кто-то адаптирует страшную реальность под себя. И такие люди не могут не заслуживать уважения. По итогу все вручили Пушилину свои или чужие книги. Я подарил нашего Александра Стрельникова, где был литредактором. В глубине души меня веселила мысль о том, как целый глава республики будет читать про поедание собаками мертвого хохла.Надеюсь, Пушилину будет интересно. Лично мне было в ДНР — крайне интересно. Впрочем, как и всегда.

ЭПИЛОГ

Возвращаясь из Страны Z, я поймал себя на мысли о том, а чего я собственно хочу. Зачем вообще это все?

Наверное, больше всего я хотел бы, чтобы однажды особенная Страна Z превратилась в самую обыкновенную Россию. Без обстрелов, роуминга и КПП. С Пятерочками, Магнитами и даже Азбукой вкуса. С горячей и холодной водой. С понятным и стабильным будущим.

Ведь эти прекрасные русские люди заслужили это уже очень давно.

P.S. За организацию поездки сердечно благодарим Александра Чаленко.

Видео доступно в телеграме и вконтакте

Видео доступно во вконтакте

Видео доступно в телеграме и вконтакте

Видео доступно в телеграме и вконтакте

Мы подошли к стойке хрючевальни, и я заказал ей борщ.

– Только не борщ! – воскликнула девушка. – Давайте лучше солянку.

– Солянку, так солянку – сказал я кассирше.

– Хорошо, с вас 360 рублей.

Цены на вокзале Ростова-на-Дону были немилосердны, однако меня они смущали все-таки меньше, чем мою спутницу.

– Это слишком много!

– Не обеднею, не волнуйтесь.

Я выдал дежурную улыбку и полез за кошельком.

– Нет, это слишком много!

На этих словах скромница выскочила из ресторанного дворика как ошпаренная. Я пожал плечами и встал обратно в очередь за пивом. Да, 360 рублей за крохотную порцию супчика, это действительно дохера. Но если бы я не ел три дня, то, пожалуй, не переживал о чужих деньгах.

Через полчаса я спустился на платформу, где меня ожидала еще одна просьба. На этот раз самая обыкновенная и уже от женщины средних лет.

– Ой, а помогите мне донести сумку, пожалуйста.

Проще простого! Надо же довести до конца хотя бы одно доброе дело. Я схватился за клетчатый баул и понял, что он весит немногим меньше холодильника, под завязку забитого пивом в стекле.

– Сейчас, погодите, вам мой сынок поможет.

К нам подбежал худенький парнишка лет 15. Объективно сумка была тяжела даже для двоих крепких мужчин. Парень схватился за вторую ручку, и мы спешно поковыляли в сторону последнего вагона. Поезд скоро отправлялся.

– Да уж, и как вы его только дотащили вдвоем до платформы?

Парнишка слегка улыбнулся.

– Что же вы такое там везете?

– Да все, что смогли взять с собой. Мы из Мариуполя едем.

Надо было что-то ответить. Я пробубнил пару сочувственных фраз, смысл которых неизбежно сводился к «хуево быть вами». Дальнейший диалог был затруднителен: пробиваться с баулом через толпы людей на платформе и без того непросто.

Кое-как мы добрались до последнего вагона. Я хлопнул парнишку по плечу и пожелал удачи. Для подростка он держался очень хорошо. В лице читалась собранность, характерная для человека, принимающего трудные решения с самого скромного возраста.

В моем купе уже раскладывала вещи обычная российская семья: седеющий батя-подпивас, его пухлая жена и некрасивая дочка лет 18. На случай такого соседства у меня всегда наготове железобетонный план – смертельно напиться и проспать до самой Москвы. Я подождал в коридоре, пока мои попутчики закончат подготавливать спальные места, и затем занялся тем же самым. Родители смотрели в окошко, девочка залипала в телефон.

– Тихо-то как… – с упоением протянула женушка. – Наконец-то поспим нормально.

Поезд тронулся. Надо было проверить свою догадку. Я сел рядом с батьком и вклинился в разговор, а затем спросил, откуда они едут. Догадка подтвердилась. Стоило ожидать, что я могу столкнуться с беженцами на ростовском вокзале. Более того, из них состоял весь поезд. Как только мои попутчики почувствовали живой интерес к их незавидной судьбе, на меня посыпались истории, от которых стало бы не по себе даже мексиканцам из Mara Salvatrucha. Сбежавшим из пылающего города хотелось выговориться человеку, девственному в отношении пиздореза.

Воздух в Мариуполе пахнет гарью и трупами. Оставшиеся в городе гражданские часто жили в полуразрушенных домах, готовых сложиться от любой следующей бомбы. Раз за разом им приходилось переезжать из обвалившихся секций в пригодные для жизни. Первое время самые осторожные спали в коридорах, подальше от окон, но рано или поздно возвращались в спальни. Тяга к комфорту неизбежно побеждала страх быть убитым во сне залетным осколком. Именно так и погибла матушка отца семейства, с которым я делил купе поезда.

Сообщил он мне об этом вполне буднично, почти вскользь. Жизнь в зоне боевых действий сушит слезы не хуже строительного фена. Сами окна никогда не закрывались на ручку, чтобы стекла не выбивало взрывной волной. Спали прямо в одежде из-за холода и чтобы иметь возможность быстро выбежать из дома. Питьевой воды в городе уже почти не оставалось. Техническая усваивалась плохо, особенно, детишками. Проблем с едой тоже хватало. Ради съестного гражданские шли не только на мародерство, но и на смертельно опасные авантюры. Однажды наша артиллерия хорошенько отработала по войсковой части. Прослышав об этом, десятки людей ринулись туда в поисках съестного. Рейд оказался неудачным: выжившие всушники встретили голодную толпу плотным огнем.

Готовили мариупольцы на кострах. Их разжигали прямо у подъездов, чтобы быстро забежать в дом в случае обстрела. Моим попутчикам повезло, одним из их соседей оказался ветеран афганской войны. Он всегда мог определить по смертоносному ассортименту хлопков и свистов, пора ли падать на землю или можно спокойно продолжать обедать. А еще охотно делился жутковатыми лайфхаками. Например, если вы не слышите, как падает мина, значит она летит прямо в вас.

С ним же была связана весьма характерная история. Одним вечером собравшиеся у дворового костра соседи заметили, как в их сторону движется напряженно озирающийся человек в гражданском. На ногах у человека были армейские ботинки, а в руках нечто, замотанное в грязное тряпье. Не говоря ни слова, афганец встал из-за костра и направился в сторону подозрительного типа. Всего парой фраз он объяснил, что глупо таскаться по улицам с кучей ссаных тряпок. И оказался весьма убедителен! Неудавшийся тероборонец выкинул сверток в сторону и убрался прочь. В этом свертке, как оказалось, он нес автомат Калашникова.

Выслушав поток апокалиптических рассказов, без труда можно составить топ ненависти мариупольцев. Первое место с огромным отрывом занимают украинские нацгвардейцы. Хотя бы потому, что ненависть к ним начала копиться задолго до войны. После вторых Минских соглашений, когда последняя надежда на заступничество РФ была потеряна, многим русским пришлось сбежать из Мариуполя. Куда угодно, лишь бы подальше от непрерывно кошмарящих их сбушников. Квартиры продавались в спешке и за гроши. Освободившуюся жилплощадь занимали понаехавшие западенцы, пополнявшие ряды нацгвардии.

В свободное от фекальных шествий и боевой подготовки время свидомиты учили местных быть правильными украинцами. Конечно же, при полном попустительстве мусоров. И далеко не все жертвы перевоспитания отделывались простыми побоями. Результат такой просветительской работы был весьма предсказуем. «До 14-го года мы к украинскому языку относились спокойно. После 14-го мы его просто возненавидели», — так описала мне положение дел попутчица-мать. При этом она постоянно поправляла своего мужа, когда у того проскальзывали хохляцкие словечки: «Ну что ты все никак не отучишься? Говори нормально!»

Стоило начать штурм Мариуполя, как азовские боевики перестали скрывать свое отношение к гражданским русским: в лучшем случае относились как к досадной помехе. Обычным делом стало выгонять мирных из бомбоубежищ, над которыми можно было обустроить удобную огневую точку. Как-то в одном из таких бомбоубежищ гражданских просто перестреляли. Видимо, собравшиеся там мариупольцы отказались выходить, подставляя себя под бомбы. Такой же обыденностью было размещение артиллерии в жилых кварталах. Укропская тактика была проста и эффективна: отработать по нашим позициям и быстро уйти. Ответка прилетала уже в пустые дворы, обдавая близлежащие жилые дома волнами горячих осколков. Конечно же, не у всех получалось стоически выносить постоянные артобстрелы. Один местный мужичок даже попробовал доехать на велосипеде до русских позиций. Он хотел убедить наших в том, что никаких украинских солдат в этом секторе нет. Причем заранее зная, что это неправда.

Когда на головы мариупольцев не летели снаряды и мины, жизнь в городе не становилась безопаснее. Любой поход за водой мог оказаться последним. Улицы минировались без всякого предупреждения, а снайперы подозрительно часто принимали мирных за комбатантов. Поэтому по улицам старались перемещаться с ведрами для воды, чтобы исключить возможность такой ошибки.

Помогало не всегда. Как-то не повезло мальчику, который переходил дорогу, следуя за старшим братом. Мои собеседники были уверены, что все эти ошибки не случайны, и через оптику целился именно «Азов». «Нелюди», обмазывающиеся чужими орлами и свастиками. Непременно объебанное всевозможными веществами «зверье», обожающее поразвлечься в стиле Амона Гета.

На втором месте в топе ненависти были наши бойцы из ЛДНР. Впрочем, я так и не услышал про них ничего минимально жуткого. Весь негатив сводился к обвинениям в злоупотреблениях алкашкой и вполне объяснимой грубости. Солдаты донбасских республик срывались на мариупольцах за то, что те жили последние 8 лет с мирным небом над головой, а теперь «прикидываются жертвами, которым все должны». В качестве примера мне рассказали, как двое воинов из НМ ДНР остановились на ночлег в частном доме у тети попутчицы-матери. Они выглядели нетрезвыми и вели «как у себя дома». Стоило хозяйке сделать им замечание, как один из них пригрозился, что застрелит ее, если та не перестанет возникать. Впрочем, на следующие утро оба были гораздо вежливее. «Видать проспались», – предположила мать.

На третьем месте были ВКС РФ. Мариупольцы считали, что если мины и снаряды запускают прицельно, то авиаудары наносят вообще без всякой системы — лишь бы разнести побольше домов. Я не стал их разубеждать. Было бы странно читать лекции о тактике современной боевой авиации моим чудом спасшимся собеседникам…

Соседи встали гораздо раньше меня. Мариуполь просыпался рано: с первыми утренними обстрелами, начинавшимися не позднее пяти утра. Выработанный неделями режим сна не перестраивается в одночасье. Мы взяли чай у проводника, и меня принялись угощать конфетами. Отказываться я не стал, хотя было трудно отделаться от ощущения, будто я объедаю беженцев. За завтраком семейство вспоминало мирное время. Батя работал охранником, а у его жены был магазинчик нижнего белья. Дочка училась в вузе. В прошлом году они всей семьей ездили в Стамбул. Все были в восторге от поездки. Стамбул – замечательный! Турки – просто прелесть! Я постеснялся рассказать историю о том, как прелестные стамбульские турки меня отпиздили и обокрали. Зачем порочить чужие воспоминания?

На длинной остановке мы вышли покурить и взять кофе. Мать никак не могла привыкнуть к рублевым ценам и закидывала меня вопросами: «А вот это нормальная цена? Или дорого? Да? А вот эта?» Черт, если бы я сам знал. Цены после 24 февраля скакали как хохлы на Майдане. Когда мы вернулись в вагон, дочка начала показывать родителям найденные в интернете фото разрушенного Мариуполя. Беженцы принялись изучать обгоревшие скелеты домов. Им хотелось оценить общий уровень разрушений. В Мариуполе не было возможности читать телеграм-каналы. А отходить далеко от подъезда смертельно опасно. В том числе поэтому люди не спешили эвакуироваться. Ехать через насквозь простреливаемый город решительно не хотелось. Один из занимавшихся эвакуацией волонтеров сразу предупредил моих попутчиков: «Я могу вас довезти, но будьте готовы к тому, что по нам откроют огонь снайперы». Желания эвакуироваться сразу поубавилось.

Температура в аду постоянно повышалась. В следующий раз, когда во двор семейства приехала волонтерская машина, эвакуироваться решилась их соседка по дому. Но ей нужно было забрать пожилого отца, жившего в соседнем квартале. Казалось бы, совсем недалеко. Уже на обратном пути они попали под артобстрел. Побежали со всех ног. Отец отстал. Взрыв! Соседку сильно посекло осколками, ее одежда потемнела от крови. Но отцу пришлось гораздо хуже: мина разорвалась совсем рядом. Он, возможно, был еще жив, но потерял руку и ногу. Гарантированная смерть. И соседка побежала дальше. Ей надо было попытаться вывезти хотя бы мать. Но та, увидев окровавленную дочь, напрочь лишилась рассудка – заперлась в туалете и начала вопить. Любые доводы были бессильны. У раненной дочери не было сил вышибать дверь, а тем более тащить на себе обезумевшую женщину. Она и так уже потеряла много крови. Ничего не поделаешь! Надо было возвращаться к машине, пока еще были силы. Она уехала, оставив обоих родителей в Мариуполе. Навсегда.

Эта история была последней каплей. Семейство моих попутчиков решило непременно уезжать из города на следующей же машине. Бросив все, рискуя жизнью, они смогли добраться до Ростова. Теперь семья в безопасности. И цела. Почти цела.

Они вышли из поезда еще до Москвы. В отличие от многих других беженцев, в России их было кому встретить и куда поселить. Но семья все равно надеялась вернуться в свой город. В родную многоэтажку.

Война – жуткая штучка. Алые цветы грудных клеток и гирлянды внутренностей, развешенных по деревьям и фонарям, так себе украшение для городских улиц. С этой праздничной мыслью я вышел на перрон. Пахло обычной Москвой. И тут среди беженцев я увидел ту самую светловолосую девочку. С ростовского вокзала. Может по солянке?